События, которые становятся временем

Есть события, которые не нуждаются в датах, они сами становятся временем. 20 Января 1990 года – одно из них. Это ночь, когда Баку был объявлен «территорией подавления», а история вышла из архивов и встала посреди улиц.

Чтобы понять этот разлом, мало документов и резолюций, нужен голос человека, который одновременно видел происходящее и сразу понял, в чем его смысл.

Наш сегодняшний собеседник – завкафедрой истории народов Кавказа Бакинского государственного университета, доктор исторических наук, профессор, заслуженный учитель Азербайджанской Республики Ирада Гусейнова, для которой 20 января 1990 года началась необратимая история свободного и независимого Азербайджана.

– Вы и историк, и очевидец тех трагических событий. В ночь на 20 января 1990 года в вас говорил прежде всего ученый или человек, который понял, что история перестала быть абстракцией и вошла в его дом?

– В ту ночь у меня не было выбора между историком и человеком: они совпали в одной точке. Как ученый я мгновенно осознала масштаб происходящего: это был не «эксцесс», а сознательно спланированная карательная операция, которая неизбежно войдет в историю как государственное преступление. Но как человек я впервые почувствовала, что история перестала быть обычным книжным текстом, она заговорила выстрелами под окнами, кровью на асфальте и страхом за близких. Именно это соединение холодного понимания и человеческой боли и стало решающим. В ту ночь я поняла: после 20 Января уже невозможно писать историю отстраненно. С этого момента историк в Азербайджане обязан быть свидетелем, а свидетель не имеет права на забвение, и именно с того самого дня независимость перестала быть мечтой и стала исторической необходимостью.

– Какие факты сегодня однозначно подтверждают, что Кровавый январь был заранее спланированной военной операцией?

– Как историк могу сразу сказать, что версия о «спонтанной экстренной мере» не выдерживает никакой критики. И это подтверждают процедура, документы и логика действий. Ключевой факт: чрезвычайное положение в Баку было объявлено фактически задним числом, войска уже вошли в город, были убитые и раненые, а население узнало о ЧП лишь после начала кровопролития. Это означает стремление юридически оформить уже принятое и реализуемое силовое решение. Накануне официальные представители Москвы публично заявляли, что ввод чрезвычайного положения не планируется, и это характерно для заранее принятого, но скрываемого решения. В тот же вечер был выведен из строя Бакинский телецентр, город оказался в информационной блокаде: классический элемент военной операции, направленный на дезориентацию населения и подавление возможной самоорганизации. Такие шаги не совершаются на эмоциях и за несколько часов.

Международные правозащитные структуры еще тогда зафиксировали, что действия войск носили характер не полицейской стабилизации, а военного штурма города как враждебной территории с применением непропорциональной силы, стрельбой по мирным жителям, машинам «скорой помощи» и больницам. Это полностью разрушает аргумент о «необходимости срочного наведения порядка». Наконец, политико-правовая оценка, данная впоследствии в Азербайджане, опирается именно на формальные признаки заранее спланированного преступления: отсутствие своевременного правового режима, введение войск без уведомления населения, заранее созданные условия для масштабной силовой акции. В совокупности эти факты однозначно указывают на целенаправленность операции.

– Что из событий той ночи до сих пор не вошло в официальные хроники, но принципиально важно для исторической правды?

– Во-первых, в официальных сводках почти не отражено ощущение абсолютной преднамеренности. Люди на улицах видели блокирование кварталов, перекрытие маршрутов «скорых», прицельный огонь по тем, кто пытался помочь раненым. Это было демонстрацией устрашения и наказания.

Во-вторых, из хроник выпала человеческая деталь, которая многое объясняет: солдаты часто не знали, где находятся, но точно знали, что стрелять можно. Приказы были сформулированы так, чтобы снять моральную ответственность с исполнителей. Именно это и есть ключевой признак государственно организованного террора, а не «ошибки командования». В-третьих, почти не говорится о том, что Баку в ту ночь был фактически лишен статуса города и столицы: информационная блокада, уничтоженная связь, стрельба по медицинским объектам. Это был тест на то, насколько далеко можно зайти против народа, если он объявлен «врагом системы». Азербайджан стал полигоном распада империи.

И наконец, самое важное для будущих поколений. В ту ночь страх не победил. Он был, но сломался. Люди, которые выступали щитом перед танками, внутренне уже не считали себя советскими гражданами. Это не всегда фиксируется документами, но именно тогда произошел психологический разрыв с империей. Поэтому лично для меня независимость началась не в 1991 году, а в момент, когда кровь на асфальте перестала быть аргументом власти. Историческая правда 20 Января в том, что это была не трагедия беспомощных, а момент рождения народа, который понял цену свободы и согласился ее заплатить. Все остальное лишь подтверждает этот факт.

– С точки зрения истории народов Кавказа почему именно Азербайджан стал объектом такой жестокой силовой акции?

– То, что произошло в январе 90-го – результат конкретных политических решений и персональной ответственности высшего руководства СССР. Ключевую негативную роль в этих событиях сыграл генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев, при котором позднесоветский центр окончательно утратил способность к диалогу с национальными республиками и сделал ставку на силовое удержание распадающейся империи. Именно с санкции Горбачева были задействованы подразделения Минобороны, КГБ и внутренних войск, введенные в Баку без объявления чрезвычайного положения. Этот шаг стал прямым нарушением как союзной и республиканской конституций, так и базовых норм международного права и гуманизма. Горбачевская «перестройка», декларировавшая демократизацию, на деле в Баку обнажила свою двойственную и циничную природу: свобода слова допускалась ровно до того момента, пока не ставила под сомнение монополию центра на власть.

– А что бы вы сказали о факторе Гейдара Алиева в этом вопросе, учитывая, что вы были первой, кто защитил докторскую диссертацию по его политическому наследию?

– Естественно, в этом вопросе принципиально иное историческое значение приобретает позиция великого лидера Гейдара Алиева. В условиях тотальной информационной блокады именно он стал первым и фактически единственным государственным деятелем союзного масштаба, кто открыто и публично назвал произошедшее актом террора против собственного народа. Уже 21 января 1990 года, находясь в Москве, Гейдар Алиев выступил с резким заявлением в постоянном представительстве Азербайджана, осудив действия советского руководства как противоречащие праву, демократии и человечности. Этот шаг требовал и политической воли, и личного мужества, открыто направленный на разрыв с имперской системой.

Позднее, на сессии Верховного Меджлиса Нахчыванской Автономной Республики, Гейдар Алиев дал четкую политико-правовую оценку трагедии 20 Января, возложив ответственность как на союзное руководство во главе с Горбачевым, так и на республиканскую партийную номенклатуру, предавшую интересы собственного народа. Принятый в Нахчыване документ стал первым официальным актом, в котором январская трагедия была квалифицирована как военная агрессия и посягательство на суверенные права Азербайджана. Фактически именно тогда была заложена основа будущей государственно-правовой интерпретации Кровавого января.

Роль Гейдара Алиева не ограничилась моральной поддержкой. Его позиция сформировала историческую рамку, в которой 20 Января перестал восприниматься исключительно как день траура и превратился в символ национального пробуждения и политического взросления. Если политика Горбачева вошла в историю как пример разрушительного страха империи перед свободой, то линия Гейдара Алиева стала воплощением ответственности лидера перед народом и будущим государства.

Абульфаз Бабазаде

Каспий.-2026.- 17 января (№02). - С.5.